Поиск

Чарская Лидия Алексеевна. Повести и рассказы

Лидия Алексеевна Чарская. "Записки институтки" - Глава XIX. Пост. Говельщицы

Родительская категория: Детские рассказы Категория: Чарская Лидия Алексеевна. Повести и рассказы Опубликовано: 26 Сентябрь 2014
Просмотров: 4099

ГЛАВА XIX


                              Пост. Говельщицы

     Прощальное  воскресенье  было  особенным,  из  ряду  вон выходящим днем
институтской  жизни.  С  самого утра девочки встали в каком-то торжественном
настроении духа.
     - Завтра  начало поста и говенья, сегодня надо просить у всех прощения,
- говорили они, одеваясь и причесываясь без обычного шума.
     В   приеме   те,   к   которым   приходили   родные,   целовали  как-то
продолжительно  и нежно сестер, матерей, отцов и братьев. После обеда ходили
просить  прощения  к  старшим и соседям-шестым, с которыми вели непримиримую
"войну   Алой   и  Белой  розы",  как,  смеясь,  уверяли  насмешницы  пятые,
принявшиеся  уже  за  изучение  истории. Гостинцы, принесенные в этот день в
прием,  разделили  на  два разряда: на скоромные и постные, причем скоромные
запихивались за обе щеки, а постные откладывались на завтра.
     - Как  ты  думаешь,  тянушки  постные?  - кричала наивная Надя Федорова
через весь класс Бельской.
     - Ну, конечно, глупая, скоромные, ведь они из сливок.
     - Так это белые, а я про красные спрашиваю...
     - Да ведь они тоже на сливках.
     - Неправда, из земляники.
     - Фу, какая ты, душка, дура! - не утерпела Бельская.
     - Медамочки,  это  она  в  прощальное-то  воскресенье  так  ругается! -
ужаснулась  Маня  Иванова,  подоспевшая  к  спорившим,  и  прибавила  нежным
голоском,  умильно  поглядывая  на  тянушки:  - Дай попробовать, Надюша, и я
мигом узнаю, скоромные они или постные.
     На  другое утро мы были разбужены мерными ударами колокола из ближайшей
церкви, где оканчивалась, по всем вероятиям, ранняя обедня.
     В столовой пахло каким-то еле уловимым запахом.
     - Это  от  трески,  -  нюхая вздернутым носиком, заявила опытная в этом
деле Иванова.
     Выходя  из  столовой,  мы  задержались  у меню, повешенного на стенке у
входной двери, и успели прочесть: "Винегрет и чай с сушками".
     - Вот  так  еда!  - разочарованно потянула Маня. - Кто хочет мою порцию
винегрета за пучок сушек?
     - Стыдись, ты говеешь! - покачала головой серьезная Додо.
     - Я  мытарь,  а  не  фарисей,  который  делает  все напоказ, - съязвила
Иванова.
     - Не  ссорьтесь,  mesdam'очки,  - остановила их Краснушка, пригладившая
особенно старательно свои огненно-красные вихры.
     В  классе  нам  роздали книжки божественного содержания: тут было житие
св.   великомученицы   Варвары,   преподобного  Николая  Чудотворца,  Андрея
Столпника  и  Алексея  человека  Божия,  Веры,  Надежды,  Любови и матери их
Софии. Мы затихли за чтением.
     Когда  Нина  читала мне ровным и звонким голоском о том, как колесовали
нежное  тело  Варвары,  в то время как праведница распевала хвалебные псалмы
своему Создателю, у меня невольно вырвалось:
     - Боже мой, как страшно, Ниночка!
     - Страшно?  -  недоумевая,  проговорила  она,  отрываясь  на  минуту от
книги. - О, как я бы хотела пострадать за Него!
     В  десять часов нас повели в церковь - слушать часы и обедню. Уроков не
полагалось  целую  неделю,  но  никому  и  в  голову не приходило шалить или
дурачиться   -  все  мы  были  проникнуты  сознанием  совершающегося  в  нас
таинства.  После  завтрака  Леночка  Корсак  пришла  к  нам с тяжелой книгой
Ветхого  и  Нового  завета  и читала нам до самого обеда. Обед наш состоял в
этот  день  из  жидких  щей  со  снетками,  рыбьих котлет с грибным соусом и
оладий с патокой. За обедом сидели мы необычайно тихо, говорили вполголоса.
     Всенощная  произвела  на  меня  глубокое  впечатление: темные, траурные
ризы   священнослужителей,   тихо   мерцающие   свечи  и  протяжно-заунывное
великопостное   пение  -  все  это  не  могло  не  запечатлеться  в  чуткой,
болезненно-восприимчивой душе.
     Наступила  пятница  -  день  исповеди  младших.  С  утра  нас  охватило
волнение,  мы  бегали  друг к другу, прося прощения в невольно или умышленно
нанесенных обидах.
     - Прости  меня,  Надя, я назвала тебя в субботу "жадиной" за то, что ты
не уступила мне крылышка тетерьки.
     - Бог простит, - отвечала умиленная Надя, и девочки крепко целовались.
     - Что  мне  делать,  ведь  я называла твою Ирочку белобрысой шведкой? -
чистосердечно, смущенная, покаялась я Нине.
     Та  готова  была  вспыхнуть как спичка, но, вспомнив о сегодняшнем дне,
сдержалась и проговорила сдержанно:
     - Надо извиниться.
     Едва  услышав  мнение  Нины,  я  помчалась на старшую половину и, увидя
гулявшую  по  коридору  Трахтенберг  в обществе одной из старших институток,
смело подошла к ней со словами:
     - Простите, мадмуазель, я бранила вас за глаза...
     - За что же? - улыбнулась она. - Я не сделала тебе ничего дурного.
     "Да,  не  сделали, а разве не отнимали у меня Нину и разве не мучили ее
своею  холодностью?.."  -  готово было сорваться с моего языка, но я вовремя
опомнилась и молча приложилась губами к бледной щеке молодой девушки.
     - Вперед  не  греши,  - крикнула мне вслед спутница Иры, но ее насмешка
мало тронула меня.
     Я  была  вся  под  впечатлением  совершенного  мною хорошего поступка и
охотно простила бы даже крупное зло.
     Нас  повели  просить  прощения  у начальницы, инспектрисы, инспектора и
недежурной дамы.
     Еленина  прочла  нам  подобающую  проповедь,  причем все наши маленькие
шалости  выставила  чуть  ли  не  преступлениями,  которые  мы  должны  были
замаливать  перед  Господом.  Начальница  на наше "Простите, Maman" просто и
кротко  ответила:  "Бог  вас  простит,  дети".  Инспектор добродушно закивал
головою,  не  давая  нам  вымолвить  слова.  Зато  Пугач  на наше тихое, еле
слышное  от  сознания  полной  нашей виновности перед нею "простите" возвела
глаза к небу со словами:
     - Вы  очень  виноваты  предо  мною, mesdames, но если сам Господь Иисус
Христос простит вам, могу ли не сделать этого я, несчастная грешница!
     И опять глаза, полные слез, поднялись в потолок.
     - Экая  комедиантка!  -  вырвалось  у  Бельской,  когда  мы,  смущенные
неприятной сценой, вышли из ее комнаты.
     - Белка,  как  можешь  ты  так  говорить,  ведь  ты говеешь! - сказала,
толкнув ее под руку, Краснушка.
     - Mesdames,  идите  исповедоваться, - звонко крикнула нам попавшаяся по
дороге институтка. - Наши все уже готовы.
     Мы не без волнения переступили порог церкви.
     Институтский  храм  тонул  в полумраке. Немногие лампады слабо освещали
строгие  лики  иконостаса,  рельефно  выделяющиеся из-за золотых его рам. На
правом  клиросе  стояли  ширмы,  скрывавшие  аналой с крестом и Евангелием и
самого батюшку.
     Нас  поставили  по  алфавиту  шеренгами  и тотчас же три первые девочки
отделились от класса и опустились на колени перед иконостасом.
     Между  ними  была  и  Бельская. Прежде чем пойти на амвон, она, еще раз
оглянувшись  на  класс,  шепнула  "простите"  каким-то  новым,  присмиревшим
голосом.
     - Строго  спрашивает  батюшка?  -  в  десятый  раз  спрашивали мы Киру,
исповедовавшуюся уже прошлый год.
     - Справедливо,  как надо, - отвечала она и погрузила взгляд на страницы
молитвенника.
     - Влассовская,  Гардина и Джаваха, - шепотом позвала нас Fraulein, и мы
заняли освободившееся место на амвоне.
     Я  стояла  как  раз  перед  образом  Спасителя с правой стороны Царских
врат.   На   меня   строго  смотрели  бледные,  изможденные  страданием,  но
спокойные,  неземные черты Божественного Страдальца. Терновый венок вонзился
в  эту  кроткую  голову, и струйки крови бороздили прекрасное, бледное чело.
Глаза  Спасителя  смотрели  прямо  в  душу  и, казалось, видели насквозь все
происходившее в ней.
     Меня   охватил   наплыв   невыразимого,  захватывающего,  восторженного
молитвенного настроения.
     - Боже  мой,  - шептали мои губы, - помоги мне! Помоги, Боже, сделаться
доброй,  хорошей  девочкой,  прилежно учиться, помогать маме... не сердиться
по пустякам!
     И  мне  казалось,  что Спаситель слышит меня, и по этому светлому лику,
устремленному на меня, я чувствовала, что моя молитва угодна Богу.
     - Господи,  -  уже  в  неудержимом  восторге  шептала  я, - как хочется
прощать,  весь  мир  прощать!  Как жаль, что у меня нет врагов, а то бы я их
обняла, прижала к сердцу и простила бы, не задумываясь, от души.
     - Люда! Твоя очередь, - шепнул мне знакомый голос.
     Я  мельком  взглянула на говорившую. Нина это или не Нина? Какое новое,
просветленное  лицо! Какая новая, невиданная мною духовная красота! Глаза не
сверкают,  как  бывало,  а  льют  тихий,  чуть мерцающий свет. Они глубоки и
недетски серьезны...
     - Иди,  Люда,  -  еще  раз  повторила  она и опустилась на колени перед
образом Спасителя.
     Я  робко  вступила  на клирос. На стуле за ширмою сидел батюшка. Добрая
улыбка  не  освещала  в  этот  раз  его  приветливого лица, которое в данную
минуту было сосредоточенно-серьезно, даже строго.
     Я  молча  приблизилась  к  аналою  и, встав на колени, почувствовала на
голове моей большую и мягкую руку моего духовника.
     Началась  исповедь.  Он  спрашивал меня по заповедям, и я чистосердечно
каялась  в моих грехах, сокрушаясь в их, как мне тогда казалось, численности
и важности.
     "Боже  великий  и  милосердный!  Прости  меня, прости маленькую грешную
девочку",  -  выстукивало мое сердце, и по лицу текли теплые, чистые детские
слезы, мочившие мою пелеринку и руки священника.
     - Все?  -  спросил  меня отец Филимон, когда я смолкла на минуту, чтобы
припомнить   еще  какие-нибудь  проступки,  казавшиеся  мне  такими  важными
грехами.
     - Кажется, все! - робко произнесла я.
     - Прощаются  и  отпускаются  грехи отроковицы Людмилы, - прозвучал надо
мною  тихий голос священника, и голову мою покрыла епитрахиль, сверх которой
я почувствовала сделанный батюшкою крест на моем темени.
     Взволнованная  и  потрясенная,  я  вышла  из-за  ширмочек  и преклонила
колена перед образом Спаса.
     И  вдруг  мой  мозг прорезала острая как нож мысль: я забыла один грех!
Да,  положительно забыла. И быстро встав с колен, я подошла к прежнему месту
на  амвоне  и  попросила  стоявших  там  девочек  пустить меня еще раз, не в
очередь,  за  ширмы.  Они  дали  свое согласие, и я более твердо и спокойно,
нежели в первый раз, вошла туда.
     - Батюшка,  -  дрожащим  шепотом сказала я отцу Филимону, поднявшему на
меня недоумевающий взгляд, - я забыла один грех.
     Отец Филимон с удивлением посмотрел на меня и тихо сказал:
     - Говори.
     - Я  бросала  за обедом хлебными шариками в моих подруг... пренебрегала
даром Божиим... я грешна, батюшка, - торопливо произнесла я.
     Что-то  неуловимое  скользнуло по лицу священника. Он наклонился ко мне
и  погладил  рукою  мою  пылающую  голову. И опять дал мне отпущение грехов,
покрыв меня во второй раз епитрахилью.
     Когда  мы  вышли  торжественно и тихо из церкви, нам попались навстречу
старшие, спускавшиеся пить чай в столовую.
     - "Седьмушки" святые! Mesdames! Святые идут! - сказала одна из них.
     Но  никто не ответил ни слова на неуместную шутку. Она оскорбила каждую
из  нас,  как  грубое  прикосновение  чего-то  нечистого.  Мы прошли прямо в
дортуар,  отказавшись  от  вечернего  чая,  чтобы  ничего  не брать в рот до
завтрашнего причастия.
     Приобщались  мы на другой день в парадных батистовых передниках и новых
камлотовых платьях.
     Было  прелестное  солнечное  утро.  Золотые  лучи играли на драгоценных
ризах и на ликах святых, смягчая их суровые подвижнические черты...
     Та же тишина, как и перед исповедью, то же торжественное настроение...
     "А  вдруг  оттолкнет  перед Святой чашей? - думала каждая из нас. - Или
рот закроется и не даст возможности проговорить своего имени духовнику?"
     В  нашей  памяти  живо  было  предание,  передаваемое  одним поколением
институток  другому,  о  двух  сестрах  Неминых,  находившихся  в постоянной
вражде  между собою и не пожелавших помириться даже перед причастием, за что
одну  сверхъестественной  силой оттолкнуло от Святой чаши, а другая не могла
разжать  конвульсивно  сжавшегося  рта.  Так  обе  злые  девочки  и  не были
допущены к причастию.
     И  каждая  из  нас,  трепеща  и  замирая, сложив крестообразно на груди
руки, подходила к чаше, невольно вспоминая случай с Немиными.
     Но ничего подобного в этот раз не произошло...
     После  причастия  нас поздравляло начальство и старшие. Все были как-то
особенно  близки  и  дороги  нам  в  этот  день. Хотелось радостно плакать и
молиться.  А  природа для большей торжественности слала на землю теплые лучи
- предвестников недалекой весны...

Яндекс.Метрика