Поиск

Чарская Лидия Алексеевна. Повести и рассказы

Лидия Алексеевна Чарская. "Записки институтки" - Глава XIII. Печальная новость. Подписка

Родительская категория: Детские рассказы Категория: Чарская Лидия Алексеевна. Повести и рассказы Опубликовано: 26 Сентябрь 2014
Просмотров: 4099
ГЛАВА XIII


                        Печальная новость. Подписка.

     - Mesdam'очки,  mesdam'очки,  знаете новость, ужасную новость? Сейчас я
была   внизу   и   видела   Maman,   она   говорила  что-то  нашей  немке  -
строго-строго...  A  Fraulein  плакала...  Я  сама  видела, как она вытирала
слезы! Ей-Богу...
     Все  это  протрещала  Бельская одним духом, ворвавшись ураганом в класс
после  обеда...  В  одну  секунду мы обступили нашего "разбойника" и еще раз
велели передать все ею виденное.
     - Это  Пугач  что-нибудь  наговорил  на  фрейлейн начальнице, наверное,
Пугач,  -  авторитетно  заявила Надя Федорова и сделала злые глаза в сторону
Крошки: "Поди, мол, сплетничай".
     - Да,   да,   она!   Я   слышала,   как   Maman  упрекала  фрейлейн  за
снисходительность  к  нам,  я даже помню ее слова: "Вы распустили класс, они
стали кадетами..." У-у! противная, - подхватила Краснушка.
     - А  вдруг  фрейлейн  уйдет! Тогда Пугач нас доест совсем! Mesdam'очки,
что нам делать? - слышались голоса девочек, заранее встревоженных событием.
     - Нет,  мы  не  пустим нашу дусю, мы на коленях упросим ее всем классом
остаться,   -  кричала  Миля  Корбина,  восторженная,  всегда  фантазирующая
головка.
     - Тише! Кис-Кис идет!
     Мы  разом  стихли. В класс вошла фрейлейн. Действительно, глаза ее были
красны и распухли, а лицо тщетно старалось улыбнуться.
     Она  села  на  кафедру и, взяв книгу, опустила глаза в страницу, желая,
очевидно,  скрыть  от  нас  следы  недавних  слез. Мы тихонько подвинулись к
кафедре и окружили ее.
     Додо,  наша  первая  ученица  и  самая  безукоризненная по поведению из
всего класса, робко произнесла:
     - Fraulein!
     - Was  wollen  sie,  Kinder  (что вам угодно, дети)? - дрожащим голосом
спросила нас наша любимица.
     - Вы  плакали?..  -  как  нельзя  более  нежно и осторожно осведомилась
Додо.
     - Откуда вы взяли, дети?
     - Да-да,   вы   плакали...  Дуся  наша,  кто  вас  обидел?  Скажите!  -
приставали мы...
     Кис-Кис  смутилась. Добрые голубые глаза ее подернулись слезами... Губы
задрожали от бесхитростных слов преданных девочек.
     - Спасибо,  милочки.  Я всегда была уверена в вашем расположении ко мне
и  очень,  очень  горжусь  моими  детками,  -  мягко  заговорила  она,  - но
успокойтесь, меня никто не обижал...
     - А  зачем  же  вы  давеча  плакали  в  коридоре, когда разговаривали с
Maman? Я все видела! - смело вырвалось у Бельской.
     - Ах  ты,  всезнайка!  -  сквозь  слезы улыбнулась фрейлейн. - Ну, если
видела,  придется  сознаться: я как мне ни грустно, а должна буду расстаться
с вами, дети...
     - Расстаться?  -  ахнул весь класс в один голос. - Расстаться навсегда!
За  что?  Разве  мы обидели вас, дуся? За что вы бросаете нас? - раздавались
здесь и там печальные возгласы "седьмушек".
     Потерять  горячо  любимую  фрейлейн  нам казалось чудовищным. Многие из
нас  уже  плакали, прижавшись к плечу подруг, а более сильные духом осаждали
кафедру.
     - Но,  Fraulein, дуся, - говорила Нина, встав за стулом нашей любимицы,
- зачем же вы уйдете? Разве мы огорчили вас?
     Глаза "Булочки" уже начали разгораться.
     - О,  нет!  Вы  были  всегда милые, добрые детки, - ласково потрепав по
щечке  княжну,  произнесла она. - Я вас очень, очень люблю и знаю, что вы не
огорчите  вашу  сердитую  Fraulein,  но  другие находят, что я очень слаба с
вами и что вы поэтому много шалите.
     - Я  знаю,  кто  это  сказал...  У-у!  Это противный Пугач, это Арно! -
пылко воскликнула княжна.
     - Wie  kannst  du so sprechen (как ты позволяешь себе так говорить)?! -
строго  остановила  ее  фрейлейн  и, сильно нахмурясь, добавила: - Вы должны
уважать ваших классных дам.
     - Мы  вас  уважаем и очень любим, Fraulein, дуся! - вырвалось, как один
голос, из груди 36 девочек.
     - Да-да,  знаю... я тронута, спасибо вам, ich danke sehr fur ihre Liebe
(благодарю  вас  за  вашу  любовь),  но вы не меня одну должны любить, у вас
есть еще другая дама - mademoiselle Арно...
     - Мы  ее  ненавидим!  -  звонко  крикнула  Бельская  и юркнула за спины
подруг.
     - Стыдись,   Бельская,   так  отзываться  о  mademoiselle  Арно,  твоей
наставнице.  Она  заботится  о вас не меньше меня. Она строгая - это правда,
но добрая и справедливая, - усовещивала Кис-Кис.
     - А  за что она Запольскую с доски прошлый месяц стерла? - не унимались
девочки.  -  А  почему  Нюшу  в  прием не пустила? Иванову за что в столовой
поставила?..
     - Ну,  Иванова  стоит,  -  серьезно  произнесла  Нина,  недолюбливавшая
Иванову.
     - Ну  довольно,  genug!  Что  делать, что делать, расстаться нам с вами
все-таки придется, - покачала головою добрая фрейлейн.
     - Нет-нет,  мы  вас  не  пустим,  мы  знаем, что на вас наябедничали, и
Maman,  верно,  что-нибудь  вам  неприятное  сказала, а вы и уходите! Да-да,
наверное!
     Бедная немка не рада была, что допустила этот разговор.
     Тихая  и  кроткая,  она  не любила историй и теперь раскаивалась в том,
что посвятила пылких девочек в тайну своего ухода из института.
     А  девочки  волновались,  кричали,  окружили  фрейлейн,  целовали ее по
очереди  и  даже  по  нескольку  сразу,  так  что  чуть не задушили, - одним
словом,  всячески  старались  выразить искреннюю привязанность своих горячих
сердечек.
     Растроганная  и  напуганная  этими  шумными проявлениями любви, Кис-Кис
кое-как уговорила нас успокоиться.
     Весь  остаток  дня мы всеми способами старались развлечь нашу любимицу.
Мы  не  отходили  от нее ни на шаг, рано выучили все уроки и безошибочно, за
некоторым  разве  исключением,  ответили  их дежурной пепиньерке и, наконец,
тесно  обступив кафедру, старались своими незатейливыми детскими разговорами
занять  и  рассмешить  нашу  любимую немочку. Краснушка, самая талантливая в
подражании,  изобразила в лицах, как каждая из нас выходит отвечать уроки, и
добилась того, что фрейлейн смеялась вместе с нами.
     Придя  в  дортуар,  мы  поскорее  улеглись  в постели, чтобы дать отдых
нашей  любимице.  Газ  был спущен раньше обыкновенного, и ничем не нарушимая
тишина воцарилась в дортуаре.
     Утром  держали  совет  всем  классом  и  после долгих споров решили: 1)
изводить  всячески  Пугача,  не  боясь  наказаний;  2)  идти в случае чего к
начальнице  и  просить  не отпускать Fraulein; 3) сделать любимой немочке по
подписке подарок.
     К   исполнению   последнего   решения   было   приступлено  немедленно.
Распорядителем-казначеем  по  покупке подарка выбрали Краснушку, славившуюся
у нас знанием счета.
     В  следующий  же  прием  все посещаемые родными "седьмушки" выпросили у
своих  родных  денег,  кто  рубль,  кто  двадцать  - тридцать копеек, каждая
сколько могла, и отдали эти деньги Краснушке на хранение.
     Краснушка  тщательно  пересмотрела,  пересчитала  серебро  и  уложила в
большой  ящик  от  печенья, на крышке которого она старательно вывела самыми
красивыми буквами: "Касса".
     - А  как же я дам денег? Присланные мне мамой десять рублей находятся у
Fraulein? - искренно взволновалась я.
     - Ты,  Людочка,  не  беспокойся,  - ласково проговорила княжна (она уже
давно  заменила данное мне ею же прозвище ласкательным именем). - У меня еще
много своих денег у Пугача. Завтра спрошу себе и тебе.
     - А если она спросит, зачем?
     - Тогда я прямо скажу, что мы собираем на подарок.
     - Ай да молодец, Нина! Ужели так и скажешь? - восторгались наши.
     - Так  и  скажу,  ведь  я  ненавижу Пугача! Воображаю, как она озлится,
когда узнает, что мы все за нашу немку.
     И  действительно, в французское дежурство Джаваха смело подошла просить
из своих денег, отданных на попечение Арно, три рубля.
     - Зачем так много? - удивилась та.
     - Мы  хотим  делать  по  подписке  подарок  нашей  Fraulein. Дайте мне,
пожалуйста,  mademoiselle,  для  меня и на долю Влассовской, она отдаст, как
только  мы  купим  подарок, а то ведь ее деньги у Fraulein, и она, наверное,
не даст ей, узнав, на что мы берем деньги.
     - Пустые  выдумки!  -  процедила озлобленно m-lle Арно, однако отказать
не  решилась и выдала княжне три рубля. Краснушка торжественно присовокупила
их к сумме, лежащей уже в кассе.
     После  вторичного совещания решили купить на собранные деньги альбом, в
котором  все  должны  написать  что-нибудь  самым лучшим почерком на память.
"Только  из  своей головы, а не выученное", - прибавила Додо Муравьева, враг
зубрежки.  Альбом  было  поручено  купить  матери  Федоровой, которая охотно
исполнила  нашу  просьбу.  В  ближайшее  же воскресенье Надя Федорова не без
труда  притащила  в  класс  тяжелый,  в  папку  увязанный сверток. Краснушка
влезла  на  кафедру  и,  развязав  бумаги,  торжественно  извлекла альбом из
папки. Все мы запрыгали от радости.
     Это   оказалась  прелестная,  крытая  голубым  плюшем  и  с  бронзовыми
застежками  книга,  с золотыми кантами, с разноцветными страницами. В правом
углу  на бронзовой же доске было четко награвировано: "Незабвенной и дорогой
нашей  заступнице и наставнице Fraulein Гертруде Генинг от горячо ее любящих
девочек".  В  середине  был  вензель  Кис-Кис.  Каждая  из  нас  должна была
оставить  след на красивых листах альбома, и каждая по очереди брала перо и,
подумав  немного,  нахмурясь  и поджав губы или вытянув их забавно трубочкой
вперед,  писала,  тщательно  выводя  буквы. Краснушка, следившая из-за плеча
писавшей,    только   отрывисто   изрекала   краткие   замечания:   "Приложи
клякс-папир...  тише...  не замажь... Не спутай: е, а не е... ах какая!.. Ну
вот,   кляксу   посадила!"  -  пришла  она  в  неистовство,  когда  Бельская
действительно сделала кляксу.
     - Слижи языком, сейчас слижи, - накинулась она на нее.
     И Бельская не долго думая слизала.
     Лишь  только  надписи  были  готовы, Краснушка на весь класс прочла их.
Тут  большею  частью все надписи носили один характер: "Мы вас любим, любите
нас  и  будьте  с  нами до выпуска", - и при этом прибавление самых нежных и
ласковых  наименований,  на какие только способны замкнутые в четырех стенах
наивные, впечатлительные девочки.
     Не обошлось, конечно, без стихов.
     Петровская, к величайшему удивлению всех, написала в альбом:

                Бьется ли сердце, ноет ли грудь,
                Скушай конфетку и нас не забудь.

     - Ну уж и стихи! - воскликнула Федорова, заливаясь смехом.
     - А ты, Нина, тоже напишешь стихи в альбом? - спросила Бельская.
     - Нет, - коротко ответила княжна.
     Я невольно обратила внимание на надпись Нины.
     "Дорогая   Fraulein,   -   гласили   каракульки  моего  друга,  -  если
когда-нибудь  вы  будете  на  моем  родимом Кавказе, не забудьте, что в доме
князя  Джавахи  вы будете желанной гостьей и что маленькая Нина, доставившая
вам столько хлопот, будет рада вам как самому близкому человеку".
     - Как  ты  хорошо  написала,  Ниночка!  -  с  восторгом воскликнула я и
недолго думая, взяв перо, подмахнула под словами княжны:

     "Да, да, и в хуторе под Полтавой тоже.
                                                          Люда Влассовская".

     Когда  все уже написали свое "на память", решено было торжественно всем
классом нести альбом в комнату Кис-Кис.
     - Мы  попросим  ее  остаться,  а  если  она  не  согласится  - пойдем к
начальнице  и  скажем ей, какая чудная, какая милая наша Fraulein, - пылко и
возбужденно говорила Федорова.
     - Да-да,  идем,  идем, - подхватили мы и толпою бросились через коридор
на лестницу, пользуясь минутным отсутствием Арно.
     - Куда? Куда? - спрашивали нас с любопытством старшие.
     - "Седьмушки"  бунтуют!  -  кричали нам вдогонку наши соседки - шестые,
ужасно важничавшие перед нами своим старшинством.
     Никому  ничего  не  отвечая,  мы миновали лестницу, церковную паперть и
остановились перевести дыхание у комнаты Fraulein.
     - Ты,  ты  говори,  -  выбрали мы Нину, пользовавшуюся у нас репутацией
очень умной и красноречивой.
     - Kann  man  herein  (можно  войти)?  -  произнесла  княжна, постучав в
дверь.
     Голос ее дрожал от важности возложенного на нее поручения.
     - Herein (войдите)! - раздалось за дверью.
     Мы  вошли.  Fraulein  Генинг,  донельзя  удивленная  нашим  появлением,
встала  из-за  стола,  у  которого  сидела  за  письмом. На ней была простая
утренняя блуза, а на лбу волосы завиты в папильотки.
     - Was wunscht Ihr, Kinder (что вы желаете, дети)?
     - Fraulein,  дуся,  -  начала  Нина,  робея,  и  выступила вперед, - мы
знаем,   что   вас   обидели   и   вы   хотите  уйти  и  оставить  нас.  Но,
Frauleinehen-дуся,  мы пришли вам сказать, что "всем классом" пойдем к Maman
просить  ее  не  отпускать  вас и даем слово "всем классом" не шалить в ваше
дежурство.  А  это, Fraulein, - прибавила она, подавая альбом, - на память о
нас... Мы вас так любим!..
     Голос  княжны  оборвался,  и мы увидели то, чего никогда еще не видали:
Нина плакала.
     Тут  произошло  что-то  необычайное. Весь класс всхлипнул и разревелся,
как один человек.
     - Останьтесь!.. любим!.. просим!.. - лепетали, всхлипывая, девочки.
     Fraulein,  испуганная, смущенная и растроганная, с альбомом в руках, не
стесняясь нас, плакала навзрыд.
     - Девочки  вы мои... добренькие... дорогие... Liebchen... Herzchen... -
шептала  она,  целуя  и  прижимая  нас  к  своей любящей груди. - Ну как вас
оставить...  милые! А вот зачем деньги тратите на подарки?.. Это напрасно...
Не возьму подарка, - вдруг рассердилась она.
     Мы  обступили ее со всех сторон, стали целовать, просить, даже плакать,
с  жаром  объясняя  ей, как это дешево стоило, что Нина, самая богатая, и та
дала  за  себя  и  за  Влассовскую  только  три  рубля, а остальные - совсем
понемножку...
     - Нет, нет, не возьму, - повторяла Кис-Кис.
     С  трудом,  после  долгой  просьбы,  удалось нам уговорить растроганную
Кис-Кис принять наш скромный подарок.
     Она  перецеловала всех нас и, обещав остаться, отослала скорее в класс,
"чтобы не волновать mademoiselle Арно", прибавила она мягко.
     - И  чтобы  это было в последний раз, - заметила еще Кис-Кис, - никаких
больше подарков я не приму.
     Этот  день  был  одним  из  лучших в нашей институтской жизни. Мы могли
наглядно  доказать  нашу  горячую привязанность обожаемой наставнице, и наши
детские сердца были полны шумного ликования.
     Уже  позднее,  через  три-четыре года, узнали мы, какую жертву принесла
нам  Fraulein  Генинг.  Ее  действительно  не любили другие наставницы за ее
слишком  мягкое,  сердечное  отношение  к  институткам  и  не раз жаловались
начальнице  на некоторые ее упущения из правил строгой дисциплины, и она уже
решила  оставить  службу  в  институте.  Брат  ее достал ей прекрасное место
компаньонки  в  богатый  аристократический дом, где она получала бы вчетверо
больше  скромного  институтского  жалованья и где занятий у нее было бы куда
меньше...  Уход ее был решен ею бесповоротно. Но вот появилось ее "маленькое
стадо"  (так  она  в  шутку  называла  нас),  плачущее,  молящее остаться, с
доказательствами  такой неподкупной детской привязанности, которую не купишь
ни  за  какие деньги, что сердце доброй учительницы дрогнуло, и она осталась
с нами "доводить до выпуска своих добреньких девочек".

Яндекс.Метрика